о сайте
Наша зависть всегда долговечнее чужого счастья, которому мы завидуем. - Ф. Ларошфуко

Главное меню

"Мертвые души" Гоголь - Краткое содержание, главные герои

Отправить на e-mail
раздел: Школьник - Краткое содержание | категория: Русская литература

МЕРТВЫЕ ДУШИ
Поэма

Николай Васильевич Гоголь
------------------------------------

Мир книги
ТОМ ПЕРВЫЙ
(1835—1842)

Предлагаемая история, как станет ясно из дальнейшего, произошла несколько вскоре после «достославного изгнания французов». В губернский город NN приезжает коллежский советник Павел Иванович Чичиков (он не стар и не слишком молод, не толст и не тонок, внешности скорее приятной и несколько округлой) и поселяется в гостинице. Он делает множество вопросов трактирному слуге — как относительно владельца и доходов трактира, так и обличающие в нем основательность: о городских чиновниках, наиболее значительных помещиках, расспрашивает о состоянии края и не было ль «каких-болезней в их губернии, повальных горячек» и прочих подобных напастей.

Отправившись с визитами, приезжий обнаруживает необыкновенную деятельность (посетив всех, от губернатора до инспектора врачебной управы) и обходительность, ибо умеет сказать приятное каждому. О себе он говорит как-то туманно (что «испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его», а теперь ищет места для жительства). На домашней вечеринке у губернатора ему удается снискать всеобщее расположение и между прочим свести знакомство с помещиками Маниловым и Собакевичем. В последующие дни он обедает у полицмейстера (где знакомится с помещиком Ноздревым), посещает председателя палаты и вице-губернатора, откупщика и прокурора, — и отправляется в поместье Манилова (чему, однако, предшествует изрядное авторское отступление, где, оправдываясь любовью к обстоятельности, автор детально аттестует Петрушку, слугу приезжего: его страсть к «процессу самого чтения» и способность носить с собой особенный запах, «отзывавшийся несколько жилым покоем»).

Проехав, против обещанного, не пятнадцать, а все тридцать верст, Чичиков попадает в Мани-ловку, в объятия ласкового хозяина. Дом Манилова, стоящий на юру в окружении нескольких разбросанных по-английски клумб и беседки с надписью «Храм уединенного размышления», мог бы характеризовать хозяина, который был «ни то ни се», не отягчен никакими страстями, лишь излишне приторен. После признаний Манилова, что визит Чичикова «майский день, именины сердца», и обеда в обществе хозяйки и двух сыновей, Фемистоклюса и Алкида, Чичиков обнаруживает причину своего приезда: он желал бы приобрести крестьян, которые умерли, но еще не заявлены таковыми в ревизской справке, оформив все законным образом, как бы и на живых («закон — я немею перед законом»). Первый испуг и недоумение сменяются совершенным расположением любезного хозяина, и, свершив сделку, Чичиков отбывает к Собакевичу, а Манилов предается мечтам о жизни Чичикова по соседству чрез реку, о возведении посему моста, о доме с таким бельведером, что оттуда видна Москва, и о дружбе их, прознав о которой государь пожаловал бы их генералами. Кучер Чичикова Селифан, немало обласканный дворовыми людьми Манилова, в беседах с конями своими пропускает нужный поворот и, при шуме начавшегося ливня, опрокидывает барина в грязь. В темноте они находят ночлег у Настасьи Петровны Коробочки, несколько боязливой помещицы, у коей поутру» Чичиков также принимается торговать медовых душ. Объяснив, что сам теперь станет платить за них подать, прокляв бестолковость старухи, обещавшись купить и пеньки и свиного сала, но в другой уж раз, Чичиков покупает у ней души за пятнадцать рублей, получает подробный их список (в коем особенно поражен Петром Савельевым Неуважай-Корыто) и, откушавши пресного пирога с яйцом, блинков, пирожков и прочего, отбывает, оставя хозяйку в большом беспокойстве относительно того, не слишком ли она продешевила.

Выехав на столбовую дорогу к трактиру, Чичиков останавливается закусить, кое предприятие автор снабжает пространным рассуждением о свойствах аппетита господ средней руки. Здесь встречает его Ноздрев, возвращающийся с ярмарки в бричке зятя своего Межуева, ибо своих коней и даже цепочку с часами — все проиграл. Живописуя прелести ярмарки, питейные качества драгунских офицеров, некоего Кувшинникова, большого любителя «попользоваться насчет клубнички» и, наконец, предъявляя щенка, «настоящего мордаша», Ноздрев увозит Чичикова (думающего разживиться и здесь) к себе, забрав и упирающегося зятя. Описав Ноздрева, «в некотором отношении исторического человека» (ибо всюду, где он, не обходилось без истории), его владения, непритязательность обеда с обилием, впрочем, напитков сомнительного качества, автор отправляет осовевшего зятя к жене (Ноздрев напутствует его бранью и словом «фетюк»), а Чичикова принуждает обратиться к своему предмету; но ни выпросить, ни купить душ ему не удается: Ноздрев предлагает выменять их, взять в придачу к жеребцу или сделать ставкою в карточной игре, наконец бранится, ссорится, и они расстаются на ночь. С утра возобновляются уговоры, и, согласившись играть в шашки, Чичиков замечает, что Ноздрев бессовестно плутует. Чичикову, коего хозяин с дворнею покушается уже побить, удается бежать ввиду появления капитана-исправника, объявляющего, что Ноздрев находится под судом.

На дороге коляска Чичикова сталкивается с неким экипажем, и, покуда набежавшие зеваки разводят спутавшихся коней, Чичиков любуется шестнадцатилетнею барышней, предается рассуждениям на ее счет и мечтам о семейной жизни. Посещение Собакевича в его крепком, как он сам, поместье сопровождается основательным обедом, обсуждением городских чиновников, кои, по убеждению хозяина, все мошенники (один прокурор порядочный человек, «да и тот, если сказать правду, свинья»), и венчается интересующей гостя сделкой. Ничуть не испугавшись странностью предмета, Собакевич торгуется, характеризует выгодные качества каждого крепостного, снабжает Чичикова подробным списком и вынуждает его дать задаточек.

Путь Чичикова к соседнему помещику Плюшкину, упомянутому Собакевичем, прерывается беседою с мужиком, давшим Плюшкину меткое, но не слишком печатное прозвание, и лиричным размышлением автора о прежней своей любви к незнакомым местам и явившемуся ныне равнодушию. Плюшкина, эту «прореху на человечестве», Чичиков поначалу принимает за ключницу или нищего, место коему на паперти. Важнейшей чертой его является удивительная скаредность, и даже старую подошву сапога несет он в кучу, наваленную в господских покоях. Показав выгодность своего предложения (а именно, что подати за умерших и беглых крестьян он возьмет на себя), Чичиков полностью успевает в своем предприятии и, отказавшись от чая с сухарем, снабженный письмом к председателю палаты, отбывает в самом веселом расположении духа.

Покуда Чичиков спит в гостинице, автор с печалью размышляет о низости живописуемых им предметов. Меж тем довольный Чичиков, проснувшись, сочиняет купчие крепости, изучает списки приобретенных крестьян, размышляет над предполагаемыми судьбами их и наконец отправляется в гражданскую палату, дабы уж скорее заключить дело. Встреченный у ворот гостиницы Манилов сопровождает его. Затем следует описание присутственного места, первых мытарств Чичикова и взятки некоему кувшинному рылу, покуда не вступает он в апартаменты председателя, где обретает уж кстати и Собаке-вича. Председатель соглашается быть поверенным Плюшкина, а заодно ускоряет и прочие сделки. Обсуждается приобретение Чичикова, с землею или на вывод купил он крестьян и в какие места. Выяснив, что на вывод и в Херсонскую губернию, обсудив свойства проданных мужиков (тут председатель вспомнил, что каретник Михеев как будто умер, но Собакевич заверил, что тот преживехонький и «стал здоровее прежнего»), завершают шампанским, отправляются к полицмейстеру, «отцу и благотворителю в городе» (привычки коего тут же излагаются), где пьют за здоровье нового херсонского помещика, приходят в совершенное возбуждение, принуждают Чичикова остаться и покушаются женить его.

Покупки Чичикова делают в городе фурор, проносится слух, что он миллионщик. Дамы без ума от него. Несколько раз подбираясь описать дам, автор робеет и отступает. Накануне бала у губернатора Чичиков получает даже любовное послание, впрочем неподписанное. Употребив, по обыкновению, немало времени на туалет и оставшись доволен результатом, Чичиков отправляется на бал, где переходит из одних объятий в другие. Дамы, среди которых он пытается отыскать отправительницу письма, даже ссорятся, оспаривая его внимание. Но когда к нему подходит губернаторша, он забывает все, ибо ее сопровождает дочь («Институтка, только что выпущена»), шестнадцатилетняя блондинка, с чьим экипажем он столкнулся на дороге. Он теряет расположение дам, ибо затевает разговор с увлекательной блондинкой, скандально пренебрегая остальными. В довершение неприятностей является Ноздрев и громогласно вопрошает, много ли Чичиков наторговал мертвых. И хотя Ноздрев очевидно пьян и смущенное общество понемногу отвлекается, Чичикову не задается ни вист, ни последующий ужин, и он уезжает расстроенный.

Об эту пору в город въезжает тарантас с помещицей Коробочкой, возрастающее беспокойство которой вынудило ее приехать, дабы все же узнать, в какой цене мертвые души. Наутро эта новость становится достоянием некой приятной дамы, и она спешит рассказать ее другой, приятной во всех отношениях, история обрастает удивительными подробностями (Чичиков, вооруженный до зубов, в глухую полночь врывается к Коробочке, требует душ, которые умерли, наводит ужасного страху — «вся деревня сбежалась, ребенки плачут, все кричат»). Ее приятельница заключает из того, что мертвые души только прикрытие, а Чичиков хочет увезти губернаторскую дочку. Обсудив подробности этого предприятия, несомненное участие в нем Ноздрева и качества губернаторской дочки, обе дамы посвящают во все прокурора и отправляются бунтовать город.

В короткое время город бурлит, к тому добавляется новость о назначении нового генерал-губернатора, а также сведения о полученных бумагах: о делателе фальшивых ассигнаций, объявившемся в губернии, и об убежавшем от законного преследования разбойнике. Пытаясь понять, кто же таков Чичиков, вспоминают, что аттестовался он очень туманно и даже говорил о покушавшихся на жизнь его. Заявление почтмейстера, что Чичиков, по его мнению, капитан Копейкин, ополчившийся на несправедливости мира и ставший разбойником, отвергается, поскольку из презанимательного почтмейстерова рассказа следует, что капитану недостает руки и ноги, а Чичиков целый. Возникает предположение, не переодетый ли Чичиков Наполеон, и многие начинают находить известное сходство, особенно в профиль. Расспросы Коробочки, Манилова и Собакевича не дают результатов, а Нозд-рев лишь умножает смятение, объявив, что Чичиков точно шпион, делатель фальшивых ассигнаций и имел несомненное намерение увезти губернаторскую дочку, в чем Ноздрев взялся ему помочь (каждая из версий сопровождалась детальными подробностями вплоть до имени попа, взявшегося за венчание). Все эти толки чрезвычайно действуют на прокурора, с ним случается удар, и он умирает.

Сам Чичиков, сидя в гостинице с легкою простудой, удивлен, что никто из чиновников не навещает его. Наконец отправившись с визитами, он обнаруживаем что у губернатора его не принимают, в других местах испуганно сторонятся. Ноздрев, посетив его в гостинице, среди общего произведенного им шума отчасти проясняет ситуацию, объявив, что согласен споспешествовать похищению губернаторской дочки. На следующий день Чичиков спешно выезжает, но остановлен похоронной процессией и принужден лицезреть весь свет чиновничества, протекающий за гробом прокурора. Бричка выезжает из города, и открывшиеся просторы по обеим ее сторонам навевают автору печальные и отрадные мысли о России, дороге, а затем только печальные об избранном им герое. Заключив, что добродетельному герою пора и отдых дать, а, напротив, припрячь подлеца, автор излагает историю жизни Павла Ивановича, его детство, обучение в классах, где уже проявил он ум практический, его отношения с товарищами и учителем, его службу потом в казенной палате, какой-то комиссии для построения казенного здания, где впервые он дал волю некоторым своим слабостям, его последующий уход на другие, не столь хлебные места, переход в службу по таможне, где, являя честность и неподкупность почти неестественные, он сделал большие деньги на сговоре с контрабандистами, прогорел, но увернулся от уголовного суда, хоть и принужден был выйти в отставку. Он стал поверенным и во время хлопот о залоге крестьян сложил в голове план, принялся объезжать пространства Руси, с тем чтоб, накупив мертвых душ и заложив их в казну как живые, получить денег, купить, быть может, деревеньку и обеспечить грядущее потомство.

Вновь посетовав на свойства натуры героя своего и отчасти оправдав его, приискав ему имя «хозяина, приобретателя», автор отвлекается на понукаемый бег лошадей, на сходство летящей тройки с несущейся Русью и звоном колокольчика завершает первый том.

Мир героев

Капитан Копейкин — герой вставной новеллы. Офицер, герой Отечественной войны 1812 г., потерявший на ней ногу и руку и подавшийся от безденежья в разбойники. Новеллу рассказывает в десятой главе поэмы почтмейстер Иван Андреич. Повод для рассказа: прост. Чиновники города, озадаченные слухами о Чичикове — покупателе мертвых душ, обсуждают, кем же он может быть.

Высказываются всевозможные, причем самые фантастические, предположения. Нет ли в выражении «мертвые души» намека на смертную драку между сольвычегодскими и устьсысольскими, во время которой у одного из драчунов был «вплоть» сколот нос? Или на убийство крестьянами « земской полиции », который был блудлив как кошка и портил девок и баб? Не связаны ли слухи с объявившимся делателем фальшивых ассигнаций? Или с бегством разбойника из соседней губернии? Внезапно, после всеобщих долгих препирательств, почтмейстер вдохновенно восклицает: «Это, господа, судырь ты мой, не кто иной, как капитан Копейкин!» — и предлагает выслушать историю о нем, которая «в некотором роде целая поэма».

Оказывается, что К. К. был ранен под Красным или под Лейпцигом (т. е. в одном из ключевых сражений великой войны) и стал инвалидом до послевоенных распоряжений Александра I о судьбе раненых. Отец не может кормить К. К.; тот отправляется искать царской милости в Петербурге, который, в описании почтмейстера, приобретает полусказочные черты. В изображении царственной роскоши Петербурга, показанной глазами впервые увидевшего ее героя («проносится заметная суета, как эфир какой-нибудь, тонкий») и особенно в описании правительственного здания на Дворцовой набережной, пародийно повторен образ Петербурга и Дворца, какими их видит Вакула-кузнец в повести «Ночь перед Рождеством». Но если там герою сопутствовала поистине сказочная удача, то здесь визит к «министру или вельможе», в котором легко угадываются черты графа Аракчеева, дает К. К. лишь ложную надежду.

На радостях отобедав в трактире, как «в Лондоне» (водка, котлеты с каперсами, пулярка), и потратив почти все деньги, К. К. вновь является во Дворец за обещанной помощью, чтобы услышать то, что отныне он будет слышать каждодневно: ждите. С одной «синюхой» в кармане, отчаявшийся, униженный, как может быть унижен только нищий посреди всеобщей роскоши, К. К. «неотвязным чертом» прорывается к вельможе-министру и дерзко требует оказать-таки помощь. В ответ на это «его, раба Божия, схватили, судырь ты мой, да в тележку» — и с фельдъегерем отправили вон из столицы. Доставленный в свою далекую губернию, К. К., по словам почтмейстера, воскликнул: «Я найду средства!» — и канул в «эдакую Лету». А через два месяца в рязанских лесах объявилась шайка разбойников, атаманом которых был не кто иной... — и тут рассказчику напоминают, что у Чичикова и руки, и ноги на месте. Почтмейстер хлопает рукой по лбу, обзывает себя телятиной, безуспешно пытается вывернуться (в Англии столь совершенная механика, что могут сделать деревянные ноги) — все напрасно. История о К. К. как бы уходит в песок, ничего не проясняя в вопросе о том, кто же такой Чичиков.

Но образ К. К. лишь кажется случайным.

Вставная «Повесть» ассоциативно связана и с предшествующим, и с последующим развитием основного сюжета; но этого мало. Важно помнить, что военное звание капитана по табели о рангах соответствовало штатскому чину титулярного советника, а это одновременно и объединяет несчастного К. К. с другими «униженными и оскорбленными» персонажами социально-фантастических повестей Гоголя, титулярными советниками Поприщиным («Записки сумасшедшего») и Акакием Акакиевичем Башмачки-ным («Шинель»), и противопоставляет его им. По крайней мере — Башмачкину. Ибо в статской службе этот чин не давал дворянства, а в военной дворянство обеспечивалось уже первым обер-офицерским званием. В том-то и дело, что, в отличие от своего фольклорного прототипа, героя песен о «зоре Копейкине», и от многочисленных персонажей-инвалидов русской послевоенной прозы и поэзии, К. К. дворянин, офицер. Если он и разбойник, то — благородный. Эта деталь резко усиливает трагизм его истории; она связывает образ К. К. с пушкинскими замыслами романа о джентльмене-разбойнике.

Важен образ К. К. и с точки зрения композиционно-смысловой. В повести о нем;'-как в фокусе, сходятся разнообразные слухи о Чичикове; но из нее же лучами расходятся новые, еще более невероятные, версии произошедшего. К. К. связан с героической эпохой 1812 г.; в обсуждении чиновников, последовавшем за новеллой почтмейстера, все это словно умножается на разбойничью тему и в сумме дает «апокалиптическое», «звериное» имя Наполеона. Чиновники задумываются: а не есть ли Чичиков Наполеон, нарочно отпущенный англичанами с острова Св. Елены, чтобы возмутить Россию. (Опять же почтмейстер, который служил в кампанию 1812 г. и «видел» французского императора, уверяет собеседников, что ростом Наполеон «никак не выше Чичикова» и складом своей фигуры ничем от него не отличается.) От Чичикова-Наполеона следует естественный смысловой переход к теме Чичикова-Антихриста; на этом чиновники останавливаются и, поняв, что заврались, посылают за Ноздревым.

И чем нелепее становятся их сравнения, чем немыслимее их предположения и «исторические параллели», тем яснее обнажается ключевая авторская идея первого тома «Мертвых душ». Наполеоновская эпоха была временем последнего торжества романтического, могущественного, впечатляющего зла; новое, «денежное», «копеечное» зло неправедного приобретательства, олицетворением которого стал подчеркнуто-средний, «никакой» человек Чичиков, может в конечном итоге обернуться незаметным для измельчавшего мира, а потому особенно опасным явлением Антихриста буржуазной эпохи. И это произойдет непременно, если не свершится нравственное возрождение каждого человека в отдельности и человечества в целом.

Коробочка Настасья Петровна — вдова-помещица, коллежская секретарша; вторая (после Манилова и перед Ноздревым) «продавщица» мертвых душ. К ней (гл. 3) Чичиков попадает случайно: пьяный кучер Селифан пропускает множество поворотов на обратном пути от Манилова.

Небольшой домик и большой двор К., символически отражающие ее внутренний мир, — аккуратны, крепки; тес на крышах новый; ворота нигде не покосились; перина — до потолка; всюду мухи — которые у Гоголя всегда сопутствуют застывшему, остановившемуся, внутренне мертвому современному миру. На предельное отставание, замедление времени в пространстве К. указывают и по-змеиному шипящие часы, и портреты на стенах «в полосатеньких обоях»: Кутузов и старик с красными обшлагами, какие носили при государе Павле Петровиче. «Генеральские портреты», явно оставшиеся от покойного мужа К., указывают лишь на то, что.история завершилась для нее в 1812 году. (Между тем действие поэмы приурочено ко времени между седьмой и восьмой «ревизиями», т. е. переписями, в 1815 и 1835гг. и легко локализуется между 1820-м, начало греческого восстания, и 1823-м — смерти Наполеона.)

К. наделена характером; слегка смутившись от предложения Чичикова продать мертвых («Нешто хочешь ты их откопать из земли?»), тут же начинает торговаться («Ведь я мертвых еще никогда не продавала») и не останавливается до тех.пор, пока Чичиков в гневе не сулит ей черта, а затем обещает купить не только мертвецов, но и другую «продукцию» по казенным подрядам.

К. туповата: в конце концов она приедет в город, чтобы навести справки, почем теперь идут мертвые души, и тем самым окончательно погубит репутацию Чичикова, без того пошатнувшуюся.

Само местоположение села К. (в стороне от столбовой дороги, на боковом ответвлении жизни) указывает на ее «безнадежность», «бесперспективность» каких бы то ни было надежд на ее возможное исправление и возрождение.

Манилов — «сладкий», сентиментальный помещик; первый, к кому направляется Чичиков в надежде приобрести мертвые души (гл. 2). Персонаж, «собранный» из обломков литературных штампов. В его портрете (белокурые волосы, голубые глаза), поведении (приторная мечтательность при полном бездействии), даже в возрасте (около 50 лет) могут быть опознаны черты «сентиментального», душевного и пустого государя Александра I последних лет его правления, приведших страну к катастрофе. Имя жены М., приятной дамы, плетущей кружевные кошельки, — «Лизанька», — совпадает как с именем сентиментальной героини Н. М. Карамзина, так и с именем жены Александра I.

Сконструированность образа М., его сотканность из чужих лоскутков, отсутствие какого бы то ни было намека на биографию, — подчеркивают пустоту героя, «ничтожность», прикрытую сахарной приятностью облика, деликатностью поведения. (По отзыву повествователя, М. — ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан; черт знает что такое.)

Характеры помещиков, изображенных в поэме, отражаются в вещах, которые их окружают. Дом М. стоит на юру, открытый всем ветрам; «покатость горы» покрыта подстриженным дерном; видны жиденькие вершины берез; беседка, возвышенно поименованная «Храмом уединенного размышления»; пруд, полностью подернутый ряской; серенькие избы, числом 200; отсутствие в селе деревьев, даже «окрас» дня, — не то ясный, не то мрачный, светло-серого цвета, — совпадающий с колором кабинета М., покрытого голубенькой краской вроде серенькой. Все это указывает на никчемность, безжизненность героя, от которого не дождешься ни одного живого слова.

Скрытой «мертвенности» М. соответствует бездеятельность (он не знает, сколько человек у него умерло; всем ведает 40-летний сытый приказчик), неподвижность его времяпрепровождения (в зеленом шалоновом сюртуке или в халате, с чубуком в руке). Зацепившись за любую тему, мысли М. ускользают в никуда, в раздумья о благополучии дружеской жизни, о мосте через пруд, о бельведере, столь высоком, что с него можно за чаем наблюдать Москву, до которой с трудом доедет колесо чичиковской брички. В мире М. нет и времени; два года заложена на одной и той же странице какая-то книга (видимо, выпуск журнала «Сын Отечества»); восемь лет длится супружество, но М. и его Лизанька по-прежнему ведут себя как молодожены. И действие, и время, смысл жизни заменены словесными формулами; услышав от Чичикова его странную просьбу («Я желаю иметь мертвых...»), М. потрясен, остается несколько минут с раскрытым ртом-и подозревает гостя в помешательстве. Но стоит Чичикову подобрать изысканное словесное оформление своей дикой просьбе, как М. совершенно успокаивается. Причем навсегда, — даже после «разоблачения» Чичикова он будет настаивать на высоких свойствах чичиковской души.

«Ложность» маниловской утопии и маниловской идиллии предопределена тем, что ни идиллического прошлого, ни утопического будущего у М. нет, как нет и настоящего. Путь Чичикова в затерявшуюся Маниловку не случайно изображен как путь в никуда: даже выбраться из Маниловки, не заблудившись на просторах русского бездорожья, и то трудно. (Намереваясь попасть к Собакевичу, Чичиков должен будет сначала заночевать у Коробочки, а затем завернуть к Ноздреву, т. е. именно к тем «незапланированным» помещикам, которые в конце концов и погубят его славную репутацию.) В М. нет ничего отрицательного; он не пал так низко, как Плюшкин и тем более сам Чичиков; он не совершил в этой жизни ничего предосудительного — потому что вообще ничего не совершил. Но в нем нет и ничего положительного; в нем совершенно умерли какие бы то ни было задатки. И потому М. в отличие от остальных «полуотрицательных» персонажей не может рассчитывать на душевное преображение и возрождение (смысловая перспектива 2-го и 3-го томов): в нем нечего возрождать и преображать.

Ноздрев — молодцеватый 35-летний «говорун, кутила, лихач»; третий по счету помещик, с которым Чичиков затевает торг о мертвых душах.

Знакомство происходит в 1-й главе, на обеде у прокурора; возобновляется случайно — в трактире (гл. 4). Чичиков направляется от Коробочки к Собакевичу. Ноздрев, в свою очередь, вместе с «зятем Межуевым» возвращается с ярмарки, где пропил и проиграл все, вплоть до экипажа. Н. немедленно заманивает Чичикова к себе в имение, попутно аттестовав Собакевича «жидомором», а самого героя романа (не слишком охотно соглашающегося последовать за Н.) — Оподелдоком Ивановичем. Привезя тестей, немедленно ведет показывать хозяйство. Начинает с конюшни; продолжает волчонком, которого кормят одним лишь сырым мясом, и прудом, где (по рассказам Н., неизменно фантастическим) водятся щуки, каждую из которых под силу вытащить лишь двум рыбакам. После псарни, где Н. среди собак выглядит «совершенно как отец семейства», гости направляются на поле; тут русаков конечно же ловят руками.

Н. не слишком озабочен обедом (за стол садятся лишь в 5 часов), поскольку еда — далеко не главное в его буйной жизни. Зато напитков у Н. в изобилии, — причем, не довольствуясь их «натуральным» качеством, хозяин выдумывает невероятные «составы» (бургуньон и шампань-он вместе; рябиновка «со вкусом сливок», отдающая, однако, сивухой). При этом Н. себя щадит; заметив это, Чичиков потихоньку выливает и свои рюмки. Однако наутро «щадивший» себя хозяин является к Чичикову в халате, под которым нет ничего, кроме открытой груди, обросшей «какой-то бородой», и с трубкой в зубах — и, как положено гусарствующему герою, уверяет, что во рту у него «эскадрон ночевал». Есть похмелье или нет его — совсем не важно; важно лишь, что порядочный гуляка должен страдать от перепоя.

Мотив «ложного похмелья» важен автору еще в одном отношении. Накануне вечером, во время торга, Н. насмерть поссорился с Чичиковым: тот отказался сыграть с буйным «продавцом» на мертвые души в карты; отказался купить жеребца «арабских кровей» и получить души «в придачу». Но как вечернюю задиристость Н. невозможно списать на пары алкоголя, так и утреннее миролюбие нельзя объяснить забвением всего, что сделано в пьяном угаре. Поведение Н. мотивировано одним-единственным душевным качеством: безудержностью, граничащей с беспамятством.

Н. ничего не задумывает, не планирует, не «имеет в виду»; он просто ни в чем не знает меры. Опрометчивй Согласившись сыграть с ним на души в шашки (поскольку шашки не бывают краплеными), Чичиков чуть было не становится жертвой ноздревского разгула. Души, поставленные «на кои», оценены в 100 рублей; игроки обмениваются однотипными репликами: «Давненько не брал я в руки шашек» — «Знаем мы вас, как вы плохо играете». Но Н. сдвигает обшлагом рукава сразу по три шашки и проводит таким образом одну из них в дамки, не оставляя Чичикову иного выхода, как смешать фигуры. Расправа кажется неминуемой. Могучие Порфирий и Петрушка схватывают героя; Н. в азарте кричит: «Бейте его!» Чичикова спасает лишь явление грозного капитана-исправника с огромными усами.

Ретировавшийся Чичиков надеется, что первая встреча с Н. окажется последней; однако им предстоит еще две, одна из которых (глава 8, сцена губернского бала) едва не погубит покупателя мертвых душ. Неожиданно столкнувшись с Чичиковым, Н. кричит во всеуслышание: «А, херсонский помещик, херсонский помещик! <...> он торгует мертвыми душами!» — чем порождает волну невероятных слухов. Когда чиновники города NN, окончательно запутавшись в «версиях», призывают Н., тот подтверждает сразу все слухи, не смущаясь их разноречивостью (гл. 9). Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч; он шпион, фальшивомонетчик; собирался увезти губернаторскую дочку; венчать за 75 рублей должен был поп Сидор из деревни Трухмачевка; Чичиков — Наполеон; кончает Н. полной околесицей. А затем сам же (в 10-й главе) сообщает «херсонскому помещику» об этих слухах, явившись к нему с визитом без приглашения. Вновь начисто позабыв о нанесенной обиде, Н. предлагает Чичикову помощь в «увозе» губернаторской дочки, причем всего за три тысячи.

Как все остальные герои поэмы, Н. словно «переносит» очертания своей души на очертания своего быта. Дома у него все бестолково. Посередине столовой стоят деревянные козлы; в кабинете нет книг и бумаг; на стене висят «турецкие» кинжалы (на одном Чичиков видит надпись: мастер Савелий Сибиряков); любимая шарманка Н., которую он именует органом, начав играть мотив «Мальбруг в поход поехал», завершает знакомым вальсом, а одна бойкая дудка долго не может успокоиться.

Одежда Н. (полосатый архалук), внешность (кровь с молоком; густые черные волосы, бакенбарды), жесты (молодцевато сбрасывает картуз), манеры (сразу переходит на «ты», лезет целоваться, всех именует или «душками», или «фе-тюками»), непрерывное вранье, задиристость, азарт, беспамятство, готовность нагадить лучшему другу без какой-либо цели — все это с самого начала создает узнаваемый литературно-театральный образ: Н. узнаваемо связан с водевильным типом Буянова, с Хлестаковым из «Ревизора». (В его речь вкраплены отголоски хлестаковских реплик; так, мнимый «ревизор» готов сам себя «завтра же, сейчас» произвести в фельдмаршалы, а Н. гордится своей наливкой, лучше которой не пивал и сам фельдмаршал.) Но в отличие от «сложного» Хлестакова, который в своем вдохновенном вранье изживает убогость собственного существования, Н. ничего не «изживает». Он просто врет и гадит «от юркости и бойкости характера». Характерен эпизод, в котором Н. показывает Чичикову и Межуеву свои владения и, подводя их к «границе» (деревянный столбик и узенький ров), вдруг неожиданно для себя самого начинает уверять: «Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое». Этот «перебор» вызывает в памяти безудержно-фантастическую ложь Хлестакова. Но если Н. что и преодолевает, то не себя самого, не свою социальную ущербность, а лишь пространственную тесноту окружающей жизни; его поистине безграничная (в самом прямой смысле безграничная) ложь есть оборотная сторона русской удали, которой Н. наделен в избытке и даже с излишком. А в отличие от пустых героев, Н. не до конца пуст. Его буйная энергия, не находящая должного применения (Н. может неделями азартно раскладывать пасьянс, забыв обо всем на свете), все же придает его образу силу, яркую индивидуальность, ставит в своеобразной иерархии отрицательных типов, выведенных Гоголем, на сравнительно высокое место — «третье снизу».

По существу, если до Н. Чичиков (и читатель) встречаются с безнадежными, душевно мертвыми персонажами, которым нет и не может быть места в грядущей, преображенной России (образ которой предстояло создать в 3-м томе поэмы), то с Н. начинается череда героев, сохранивших в себе хоть что-то живое. Хотя бы — живой, при всей его бестолковости, характер и живую, глуповато-пошлую, но выразительную речь (графиня, ручки которой — самый субтильный суперфлю; собаки с «крепостью черных мясов» и др.). Именно поэтому Н. наделен неким условным подобием биографии (тогда как Манилов биографии начисто лишен, а у Коробочки есть лишь намек на биографическую предысторию). Пускай эта «биография» и пародийно-однообразна: «разбойные» похождения «исторической личности». То есть личности, вечно попадающей во всякие истории. Именно поэтому он, возникнув на страницах романа еще в 1-й главе, не просто активно действует в двух главах, 4-й и б-й, но участвует и в главах с 8-й и по 10-ю. Его образ словно не умещается в замкнутых границах отдельного эпизода; отношения Н. с романным пространством строятся по тому же типу, что и его отношения с пространством как таковым — «все это мое, и даже по ту сторону <...> все мое». Не случайно автор сводит Чичикова с Н. в трактире — то есть на возвратном пути к потерянной кучером Селифаном боковой дороге, символизирующей путь в будущее.

Плюшкин — пятый и последний из «череды» помещиков, к которым Чичиков обращается с предложением продать ему мертвые души. В своеобразной отрицательной иерархии помещичьих типов, выведенных в поэме, этот скупой старик (ему седьмой десяток) занимает одновременно и самую нижнюю, и самую верхнюю ступень. Его образ олицетворяет полное омертвение человеческой души, почти полную погибель сильной и яркой личности, без остатка поглощенной страстью скупости, но именно поэтому способной воскреснуть и преобразиться.

Чем ближе Чичиков к дому П., тем тревожнее авторская интонация; вдруг — и будто бы ни с того ни с сего — автор сравнивает себя-ребенка с собою нынешним, свою тогдашнюю восторженность — с нынешней «охладелостью» взора. «О моя юность! о моя свежесть!» Ясно, что этот пассаж в равной мере относится к автору — и к «помертвелому» герою, встреча с которым предстоит читателю. И это невольное сближение «неприятного» персонажа с автором заранее выводит образ П. из того ряда «литературно-театральных» скупцов, с оглядкой на которых он написан, отличает и от других скаредных литературных персонажей.

Описание плюшкинского имения аллегорически изображает запустение — и одновременно «захламление» его души, которая «не в Бога богатеет». Въезд полуразрушен: бревна вдавливаются, как фортепьянные клавиши; всюду особенная ветхость, крыши как решето; окна заткнуты тряпьем — у Собакевича они были заколочены хотя бы в целях экономии, а здесь — исключительно по причине «разрухи». Из-за изб видны огромные клади лежалого хлеба, похожего цветом на выжженный кирпич. Как в темном, «зазеркальном» мире, здесь все безжизненно — даже две церкви, которые должны образовывать смысловой центр пейзажа; одна из них, деревянная, опустела; другая, каменная, вся потрескалась. Господский дом, «сей странный замок», расположен посреди капустного огорода. «Плюшкинское» пространство невозможно охватить единым взором, оно словно распадается на детали и фрагменты — то одна часть откроется взгляду Чичикова, то другая; даже дом — местами в один этаж, местами — в два. Симметрия, цельность, равновесие начали исчезать уже в описании имения Собакевича; здесь этот «процесс» идет вширь и вглубь. Хозяин позабыл о главном и сосредоточился на третьестепенном. Он давно уже не знает, сколько, где и чего производится в его обширном и загубленном хозяйстве, но зато следит за уровнем старой наливки в графинчике: не выпил ли кто-нибудь.

Запустение «пошло на пользу» одному лишь плюшкинскому саду, который, начинаясь близ господского дома, пропадает в поле. Все остальное — погибло, омертвело.

Встретив П. по дороге к дому, Чичиков не может понять, кто перед ним — баба или мужик? ключник или ключница, «редко бреющая бороду»? Узнав, что эта «ключница» и есть богатый помещик, владелец 1000 душ («Эхва! А вить хозяин-то я!»), Чичиков 20 минут не может выйти из оцепенения. Портрет П. (длинный подбородок, который приходится закрывать платком, чтобы не заплевать; маленькие, еще не потухшие глазки бегают из-под высоких бровей, как мыши; засаленный халат превратился в юфть; тряпка на шее вместо платка) тоже указывает на полное «выпадение» героя из образа богатого помещика. Но все это не ради «разоблачения», а лишь ради того, чтобы напомнить о норме «мудрой скупости», с которой П. трагически разлучился и к которой все еще может вернуться.

Изображение П. и его мира продолжает двоиться. С одной стороны, движение жизни здесь прекратилось совершенно. Прежде, до «падения», взгляд П., как трудолюбивый паук, «бегал хлопотливо, но расторопно, по всем концам своей хозяйственной паутины»; теперь паук оплетает маятник остановившихся часов. Тут все неподвижно. Даже серебряные карманные часы, которые П. собирается подарить — да так и не дарит — Чичикову в благодарность за «избавление» от мертвых душ, и те «поиспорчены». Об ушедшем времени (а не только о скаредности) напоминает и зубочистка, которою хозяин, быть может, ковырял в зубах еще до нашествия французов.

Кажется, что, описав круг, повествование вернулось в точку, из которой вышло. Первый из «чичиковских» помещиков, Манилов, точно так же живет вне времени, как и последний из них, П. Но между этими образами, между двумя этими видами «безвременья» пролегает пропасть. Времени в мире Манилова нет и никогда не было; он ничего не утратил — ему нечего и возвращать. П. обладал всем. Это единственный, кроме самого Чичикова, герой поэмы, у которого есть биография, есть прошлое; без прошлого может обойтись настоящее, но без прошлого нет пути в будущее. До смерти жены П. был рачительным, опытным помещиком; у дочек и сына были учитель-француз и мадам; однако после этого у П. развился «комплекс» вдовца, он стал подозрительнее и скупее. Следующий шаг в сторону от определенной ему Богом жизненной дороги он сделал после тайного бегства старшей дочери, Александры Степановны, со штабс-рот-мистром и самовольного определения сына в военную службу. (Он и до «бегства» считал военных картежниками и расточителями, теперь же и вовсе враждебно настроен к военной службе.) Младшая дочь умерла; сын проигрался в карты; душа П. ожесточилась окончательно; «волчий голод скупости» овладел им. Даже покупщики отказались иметь с ним дело — ибо это «бес», а не человек.

Возвращение «блудной дочери», чья жизнь со штабс-ротмистром оказалась не особенно сытной, примиряет П. с нею, но не избавляет от погибельной жадности. Поиграв с внуком, П. ничего Александре Степановне не дал, а подаренный ею во второй приезд кулич засушил и теперь пытается угостить этим сухариком Чичикова.

Умный Чичиков, угадав подмену, произошедшую в П., соответственным образом «переоснащает» свою обычную вступительную речь; как в П. «добродетель» потеснена «экономией», а «редкие свойства души» — «порядком», так подменены они и в чичиковском «приступе» к теме мертвых душ. Но в том и дело, что жадность не до последнего предела смогла овладеть сердцем П. Совершив купчую (Чичиков убеждает хозяина, что готов взять на себя податные издержки на мертвых «для удовольствия вашего»; список мертвецов у хозяйственного П. уже готов, неизвестно для какой нужды), П. размышляет, кто бы мог от его имени заверить ее в городе, и вспоминает, что председатель был его школьным товарищем. И это воспоминание (тут полностью повторяется ход авторских размышлений в начале главы) внезапно оживляет героя: «на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то теплый луч, выразилось <...> бледное отражение чувства». Естественно, что случайный и мгновенный проблеск жизни; повествователь сравнивает его с последним, «явлением» внезапно вынырнувшего утопленника, которого все зеваки считали уже погибшим и который действительно погибнет в следующую секунду.

Поэтому, когда Чичиков, не только приобретя 120 мертвых душ, но и купив беглых по 27 коп. задушу, выезжает от П., автор описывает сумеречный пейзаж, в котором тень со светом «перемешалась совершенно» — как в несчастной душе П.

Собакевич Михаил Семеныч — четвертый (после Ноздрева, перед Плюшкиным) «продавец» «мертвых душ»; наделен могучей «природой» — в 7-й главе жалуется председателю палаты и Чичикову на то, что живет пятый десяток, а не болел ни разу — и за это придется когда-нибудь «заплатить»; аппетит соответствует его могучей натуре — в той же главе описано «поедание» им осетра в 9 пудов.

Само имя, многократно обыгранное рассказчиком (Собакевич напоминает «средней величины медведя; фрак на нем «совершенно медвежьего» цвета; ступает он вкривь и вкось, каленый, горячий), указывает на могучее «звероподобие» героя, на его медвежье-собачьи черты.

Знакомство Чичикова с С. происходит в 1-й главе, на вечере у губернатора; герой сразу обращает внимание на неуклюжесть собеседника (С. первым делом наступает ему на ногу). Намереваясь посетить деревню С. сразу вслед за Маниловкой, Чичиков тем не менее попадает к нему, успев по пути сторговаться с Коробочкой и сыграть в шашки с буйным Ноздревым. В деревню С. Чичиков въезжает в тот момент, когда все мысли его заняты мечтой о 200-тысячном приданом, — так что образ С. с самого начала связывается с темой денег, хозяйственности, расчета. Поведение С. соответствует такому «зачину».

После более чем сытного обеда (жирная «няня», мясо, ватрушки, что размером горазда больше тарелки, индюк ростом с теленка и проч.) Чичиков начинает витиеватую речь об интересах «всего русского государства в целом» и подводит к интересующему его предмету. Причем души он именует не умершими, а только несуществующими, поскольку с Маниловым смог договориться лишь после того, как обнес свое торговое предложение в уклончивую словесную форму. Но С. сам, без обиняков, деловито переходит к существу вопроса: «Вам нужно мертвых душ?» Главное — цена сделки (начав-:со ста рублей за ревизскую душу против чичиковских восьми гривен, он соглашается в конце концов на два с полтиной, но зато подсовывает в «мужской» список «женскую» душу — Елисаветъ Воробей). Доводы С. убийственно просты: если Чичиков готов покупать мертвые души, значит, надеется извлечь свою выгоду — и с ним следует торговаться. Что же до предлагаемого «товара», то он самого лучшего свойства — все души «что ядреный орех», как сам хозяин умерших крепостных.

Естественно, внутренний облик С. отражается во всем, что его окружает. От пейзажа — два леса, березовый и дубовый, как два крыла, и посередине — деревянный дом с мезонином — до «дикого» окраса стен. В устройстве дома «симметрия» борется с «удобством»; все бесполезные архитектурные красоты устранены. Лишние окна забиты, вместо них просверлено одно маленькое; мешавшая четвертая колонна убрана. Избы мужиков также построены без обычных деревенских «затей», без украшений. Зато они сделаны «как следует» и прочны; даже колодец — и тот вделан в дуб, обычно идущий на постройку мельниц.

В доме С. развешаны картины, изображающие сплошь «молодцов», греческих героев-полководцев начала 1820-х гг., чьи образы словно списаны с него самого. Это Маврокордато в красных панталонах и с очками на носу, Колокотрони и другие, все с толстыми ляжками и неслыханными усами. (Очевидно, чтобы подчеркнуть их мощь, в среду «греческих» портретов затесался «грузинский» — изображение тощего Багратиона.) Великолепной толщиной наделена и греческая героиня Бобелина — ее нога обширнее, чем туловище какого-нибудь щеголя.

На С. похожи не только портреты; похож на него и дрозд темного цвета с белыми крапинками, и пузатое ореховое бюро на пренелепых ногах, «совершенный медведь». Все вокруг словно хочет сказать: «И я тоже Собакевич!» В свою очередь, и он тоже похож на «предмет» — ноги его как чугунные тумбы.

Но при всей своей «тяжеловесности», грубости С. необычайно выразителен. Это тип русского кулака (полемика об этом типе велась в русской печати 1830-х гг.) — неладно скроенного, да крепко сшитого. Рожден ли он медведем, или «омедведила» его захолустная жизнь, все равно — при всем «собачьем нраве» и сходстве с вятскими приземистыми лошадьми — С. хозяин; мужикам его живется неплохо, надежно. (Тут следует авторское отступление о петербургской жизни, которая могла бы и погубить С., развратив его чиновным всевластием.) То, что природная мощь и деловитость как бы отяжелели в нем, обернулись туповатой косностью — скорее беда, чем вина героя. Вопреки формуле А. Белого (каждый последующий персонаж поэмы — мертвее предыдущего), «иерархия» героев «Мертвых душ» выстраивается одновременно и сверху вниз, и снизу вверх. От совершенно пустого, а потому безнадежного, хотя и безгрешного Манилова, через образы чуть более живой Коробочки и чрезмерно живого (но все еще довольно пустого) Ноздрева к отупевшему, однако могучему Собакевичу — и дальше к Плюшкину и самому Чичикову.

Если Манилов живет вообще вне времени, если время в мире Коробочки страшно замедлилось, а Ноздрев живет лишь в каждую данную секунду, то С. прописан в современности, в 1820-х гг. (эпоха греческих героев). В отличие от всех предшествующих персонажей и в полном согласии с повествователем С. — именно потому, что сам наделен избыточной, поистине богатырской силой, — видит, как измельчала, как обессилела нынешняя жизнь. Во время торга он замечает: «Впрочем, и то сказать: что это за люди? мухи, а не люди», куда хуже покойников. А в 8-й главе, в разговоре с председателем палаты, который восхищается здоровьем С. и предполагает, что он, подобно своему отцу, мог бы повалить медведя, С. «трезво» возражает: «Нет, не повалю».

С. — первый в чреде очерченных Гоголем типов», кто прямо соотнесен с одним из персонажей 2-го тома, где изображены герои пусть отнюдь не идеальные, но все же очистившиеся от многих своих страстей. Хозяйственность С., «греческие» портреты на стенах, «греческое» имя жены (Феодулия Ивановна) рифмой отзовутся в греческом имени и социальном типе рачительного помещика Костанжогло. А связь между именем С. — Михаил Семеныч — и «человекоподобными» медведями из русских сказок укореняет его образ в идеальном пространстве фольклора, смягчая «звериные» ассоциации. Но в то же самое время «отрицательные» свойства рачительной души С. словно проецируются на образ скаредного Плюшкина, сгущаются в нем до последней степени.

Чичиков Павел Иванович — новый для русской литературы тип авантюриста-приобретателя, главный герой поэмы, падший, изменивший своему истинному предназначению, но способный очиститься и воскреснуть душой. На эту возможность указывает многое, в том числе — имя героя. Св. Павел — апостол, который до своего мгновенного, «скоропостижного» раскаяния и преображения был одним из самых страшных гонителей христиан. Обращение св. Павла произошло на пути в Дамаск, и то, что Чичиков сюжетными обстоятельствами нераздельно связан с образом дороги, пути, также не случайно. Эта перспектива нравственного возрождения резко отличает Ч. от его литературных предшественников — героев и антигероев европейских и русских плутовских романов, от Жиль-Блаза Лесажа до Фрола Скобеева, «Российского Жильблаза», В. Т. Нарежного, Ивана Выжигина Ф. В. Булгарина. Она же неожиданно сближает «отрицательного» Ч. и с героями сентиментальных путешествий, и в целом — с центральными фигурами романа-странствия (начиная с «Дон Кихота» Сервантеса).

Бричка коллежского советника Павла Ивановича Ч., следующего по своим надобностям, останавливается в городе NN, который расположен чуть ближе к Москве, чем к Казани (т. е. в самой сердцевине Центральной России). Проведя в городе две недели (гл. 1) и познакомившись со всеми важными лицами, Ч. отправляется в имения местных помещиков Манилова и Собакевича — по их приглашению. Момент завязки романного сюжета все время оттягивается, хотя некоторые «особенности поведения» Ч. должны с самого начала насторожить читателя. В расспросах приезжего о положении дел в губернии чувствуется что-то большее, чем простое любопытство; при знакомстве с очередным помещиком Ч. сначала интересуется количеством душ, затем положением имения и лишь после этого — именем собеседника.

Лишь в самом конце 2-й главы, проплутав почти целый день в поисках Маниловки-Зама-ниловки, а затем побеседовав со сладким помещиком и его супругой, Ч. «открывает карты», предлагая купить у Манилова мертвые души крестьян, числящихся по ревизии живыми. Ради чего ему это нужно, Ч. не сообщает; но сама по себе анекдотическая ситуация «покупки» мертвых душ для последующего их заклада в опекунский совет — на которую внимание Гоголя обратил Пушкин — не была исключительной.

Заплутав на возвратном пути от Манилова, Ч. попадает в имение вдовы-помещицы Коробочки (гл. 3); сторговавшись с нею, наутро отправляется дальше и встречает в трактире буйного Ноздрева, который заманивает Ч. к себе (гл. 4). Однако здесь торговое дело не идет на лад; согласившись сыграть с жуликоватым Ноздревым на мертвые души в шашки, Ч. еле уносит ноги. По пути к Собакевичу (гл. 5) бричка Ч. сцепляется с повозкой, в которой едет 16-летняя девушка с золотыми волосами и овалом лица, нежным, как яичко на солнце в смуглых руках ключницы. Пока мужики — Андрюшка и дядя Митяй с дядей Миняем — распутывают экипажи, Ч., несмотря на всю осмотрительную охлажденность своего характера, мечтает о возвышенной любви; однако в конце концов мысли его переключаются на любимую тему о 200 тысячах приданого, и под впечатлением этих мыслей Ч. въезжает в деревню Собакевича. В конце концов приобретя и здесь желанный «товар», Ч. едет к скупому помещику Плюшкину, у которого люди мрут как мухи. (О существовании Плюшкина он узнает от Собакевича.)

Сразу поняв, с кем имеет дело, Ч. (гл. 6) уверяет Плюшкина, что всего лишь хочет принять на себя его податные издержки; приобретя здесь 120 -мертвых душ и присовокупив к ним несколько беглых, возвращается в город — оформлять бумаги на купленных крестьян.

В главе 7-й он посещает большой 3-этажный казенный дом, белый, как мел («для изображения чистоты душ помещавшихся в нем должностей»). Нравоописание чиновничества (особенно колоритен Иван Антонович Кувшинное Рыло) также замыкается на образ Ч. Здесь он встречается с Собакевичем, сидящим у председателя; Собакевич чуть было не проговаривается, некстати упомянув о проданном Ч. каретнике Михееве, которого председатель знал. Тем не менее все сходит герою с рук; в этой сцене он впервые объявляет, что намерен «вывезти» купленные души на новые земли в Херсонскую губернию.

Все отправляются на пирушку к полицеймейстеру Алексею Ивановичу, который берет взятки больше, чем его предшественники, но любим купцами за ласковое обращение и кумовство, а потому почитается «чудотворцем». После водки оливкового цвета председатель высказывает игривую мысль о необходимости женить Ч., а тот, расчувствовавшись, читает Собаке-вичу послание Вертера к Шарлотте. (Этот юмористический эпизод получит вскоре важное сюжетное развитие.) В главе 8 имя Ч. впервые начинает обрастать слухами — пока еще исключительно положительными и лестными для него. (Сквозь нелепицу этих слухов неожиданно прорисовывается обширный гоголевский замысел трехтомной поэмы «Мертвые души» как «малой эпопеи», религиозно-моралистического эпоса. Жители города NN обсуждают покупку Ч. и так отзываются о приобретенных им крестьянах: они теперь негодяи, а, переселившись на новую землю, вдруг могут сделаться отличными подданными. Именно так намеревался Гоголь поступить во 2-м и 3-м томах с душами некоторых «негодяев» 1-го тома. С Ч. — прежде всего.) Однако слишком высокие намеки тут же заземлены; слухи о Ч.-миллионщике делают его необычайно цопулярным в дамском обществе; он даже получает неподписанное письмо от стареющей дамы: «Нет, я не должна тебе писать!»

Сцена губернского бала (гл. 8) кульминаци-онна; после нее события, приняв новый оборот, движутся к развязке. Ч., восхищенный красотой 16-летней губернаторской дочки, недостаточно любезен с дамами, которые образуют «блистающую гирлянду». Обида не прощается; только что находившие в лице Ч. что-то даже марсовское и военное (это сравнение позже отзовется в реплике почтмейстера о том, что Наполеон складом своей фигуры не отличается от Ч.) дамы теперь заранее готовы к его превращению в «злодея». И когда безудержный Ноздрев через всю залу кричит: «Что? много наторговал мертвых?» — это, несмотря на сомнительную репутацию Ноздрева-враля, решает «судьбу» Ч. Тем более что тою же ночью в город приезжает Коробочка и пытается узнать, не продешевила ли она с мертвыми душами.

Наутро слухи приобретают совершенно новое направление. Раньше времени, принятого в городе NN для визитов, «просто приятная дама» (Софья Ивановна) приезжает к «даме, приятной во всех отношениях» (Анне Григорьевне); после препирательств из-за выкройки дамы приходят к выводу, что Ч. — кто-то вроде «Ринальда Ринальдина», разбойника из романа X. Вольпиуса, и конечная цель его — увезти губернаторскую дочку при содействии Ноздрева.

Ч. на глазах читателя из «реального» персонажа романа превращается в героя фантастических слухов. Чтобы усилить эффект от подмены героя губернской легендой о нем, Гоголь «насылает» на Ч. трехдневную простуду, выводя его из сферы сюжетного действия. Теперь на страницах романа вместо Ч. действует его двойник, персонаж слухов. В главе 10 слухи достигают апогея; для начала сравнив Ч. с разбогатевшим жидом, затем отождествив его с фальшивомонетчиком, жители (и особенно чиновники) постепенно производят Ч. в беглые Наполеоны и чуть ли не в антихристы.

Ч. выздоравливает и, вновь заступив свое сюжетное место и вытеснив за пределы романа своего «двойника», никак не возьмет в толк, почему отныне его не велено принимать в домах чиновников, пока Ноздрев, без приглашения явившийся к нему в гостиницу, не разъясняет, в чем дело. Принято решение рано утром выехать из города. Однако, проспав, Ч. к тому же должен дожидаться, пока «кузнецы-разбойники» подкуют лошадей (гл. 11). И потому в момент отъезда сталкивается с похоронной процессией. Прокурор, не выдержав напряжения слухов, умер — и тут все узнали, что у покойника были не только густые брови и мигающий глаз, но и душа.

Пока Ч., везомый кучером Селифаном и сопровождаемый слугой Петрушкой, от которого всегда исходит запах «жилого покоя», едет в неизвестность, перед читателем разворачивается вся «кисло-неприятная» жизнь героя. Рожденный в дворянской (столбовое или личное дворянство было у родителей Ч. — неизвестно) семье, от матери-пигалицы и от отца — мрачного неудачника, он сохранил от детства одно воспоминание — «снегом занесенное» окошко, одно чувство — боль скрученной отцовскими пальцами краюшки уха. Отвезенный в город на мухортой пегой лошадке кучером-горбуном, Ч. потрясен городским великолепием (почти как капитан Копейкин Петербургом). Перед разлукой отец дает сыну главный совет, запавший тему в душу: «копи копейку», и несколько дополнительных: угождай старшим, не водись с товарищами.

Вся школьная жизнь Ч. превращается в непрерывное накопление. Он продает товарищам угощение, снегиря, слепленного из воска, зашивает в мешочки по 5 рублей. Учитель, более всего ценящий послушание, выделяет смирного Ч.; тот получает аттестат и книгу с золотыми буквами, — но, когда позже старого учителя выгонят из школы и тот сопьется, Ч. пожертвует на вспомоществование ему всего 5 копеек серебра. Не из скупости, а из равнодушия и следования отцовскому «завету».

К тому времени умрет отец (не накопивший, вопреки совету, «копейку»); продав ветхий домишко за 1000 руб., Ч. переберется в город и начнет чиновную карьеру в казенной палате. Старательность не помогает; мраморное лицо начальника с частыми рябинами и ухабами — символ черствости. Но, посватавшись к его уродливой дочери, Ч. входит в доверие; получив от будущего тестя «подарок» — продвижение по службе, тут же забывает о назначенной свадьбе («надул, надул, чертов сын!»).

Нажив было деньги на комиссии по возведению какого-то весьма капитального строения, Ч. лишается всего из-за начавшегося преследования взяточничества. Приходится делать «новый карьер», на таможне. Долгое время воздерживаясь от мздоимства, Ч. приобретает репутацию неподкупного чиновника и представляет по начальству проект поимки всех контрабандистов. Получив полномочия, входит в сговор с контрабандистами и с помощью хитроумного плана обогащается. Но вновь неудача — тайный донос «подельника».

С огромным трудом избежав суда, Ч. в третий раз начинает карьеру с чистого листа в презренной должности присяжного поверенного. Тут-то до него и доходит, что можно заложить мертвые души в опекунский совет как живые; сельцо Павловское в Херсонской губернии маячит перед его умственным взором, и Ч. приступает к делу.

Так конец 1-го тома поэмы возвращает читателя к самому началу; последнее кольцо российского ада замыкается. Но, по композиционной логике «Мертвых душ», нижняя точка совмещена с верхней, предел падения — с началом возрождения личности. Образ Ч. пребывает на пике перевернутой пирамиды романной композиции; перспектива 2-го и 3-го томов сулила ему «чистилище» сибирской ссылки — и полное нравственное воскрешение в итоге.

Отсветы этой славной сюжетной будущности Ч. заметны уже в 1-м томе. Дело не только в том, что автор, словно оправдываясь перед читателем, за что выбрал в герои «подлеца», тем не менее отдает должное непреодолимой силе его характера. Финальная притча о «бесполезных», никчемных русских людях - домашнем философе Кифе Мокиевиче, который кладет жизнь на решение вопроса, почему зверь родится нагишом? почему не вылупляется из яйца? и о Мокии Кифовиче, богатыре-припертене, не знающем, куда девать силу, резко оттеняет образ Ч. — хозяина, «приобретателя», в котором энергия все-таки целенаправленна. Куда важнее, что Ч., готовый ежеминутно размышлять о «крепкой бабенке», ядреной, как репа; о 200 тысячах приданого, — при этом на самом деле тянется к юным, неиспорченным институткам, словно прозревая в них свою собственную утраченную чистоту души и свежесть. Точно так же автор время от времени словно «забывает» о ничтожестве Ч. и отдается во власть лирической стихии, превращая пыльную дорогу в символ общероссийского пути к «Храмине», а бричку косвенно уподобляя огненной колеснице бессмертного пророка Илии: «Грозно объемлет меня могучее пространство <...> У! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..»

Тем не менее в «приобретателе» Ч. явлено новое зло, незаметно вторгшееся в пределы России и всего мира— зло тихое, усредненное, «предприимчивое» и тем более страшное, чем менее впечатляющее. Чичиковская «усреднен-ность» подчеркнута с самого начала — в описании его внешности. Перед читателем — «господин средней руки», не слишком толстый, не слишком худой, не слишком старый, не слишком молодой. Ярок костюм Ч. — из ткани брусничного цвета с искрой; громок его нос, при сморкании гремящий трубой; замечателен его аппетит, позволяющий съесть в дорожном трактире целого поросенка с хреном и со сметаною. Сам Ч. тих и малоприметен, округл и гладок, как его щеки, всегда выбритые до атласного состояния; душа Ч. подобна его знаменитой шкатулке (в самой середине мыльница: 6—7 узеньких перегородок для бритв, квадратные закоулки для песочницы и чернильницы; самый главный, потаенный ящичек этой шкатулки предназначен для денес).:

Когда чиновники» после рассказанной почтмейстером повести о капитане Копейкине, договариваются до сравнения Ч. с антихристом, они невольно угадывают истину. «Новый антихрист» буржуазного мира таким и будет — незаметно-ласковым, вкрадчивым, аккуратным; на роль «князя мира сего» заступает , «незначащий червь мира сего». Этот «червь» способен выесть самую сердцевину российской жизни, так что она сама не заметит, как загниет. Надежда — на исправимость человеческой натуры. Не случайно образы большинства героев «Мертвых душ» (Ч. — в первую очередь) созданы по принципу «вывернутой перчатки»; их изначально положительные качества переродились в самодовлеющую страсть; подчас — как в случае с Ч. — страсть преступную. Но если совладать со страстью, вернуть ее в прежние границы, направить на благо — полностью переменится и образ самого героя, «перчатка» вывернется с изнанки на лицевую сторону.
ТОМ ВТОРОЙ
(1842—1852, опубл. посмертно)

Открывается описанием природы, составляющей поместье Андрея Ивановича Тентетникова, коего автор именует «коптитель неба». За рассказом о бестолковости его времяпровождения следует история жизни, окрыленной надеждами в самом начале, омраченной мелочностью службы и неприятностями впоследствии; он выходит в отставку, намереваясь усовершенствовать имение, читает книги, заботится о мужике, но без опыта, иногда просто человеческого, это не дает ожидаемых результатов, мужик бездельничает, Тентетников опускает руки. Он обрывает знакомства с соседями, оскорбившись обращением генерала Бетрищева, перестает к нему ездить, хоть и не может забыть его дочери Улиньки. Словом, не имея того, кто бы сказал ему бодрящее «вперед!», он совершенно закисает.

К нему-то и приезжает Чичиков, извинившись поломкой в экипаже, любознательностью и желанием засвидетельствовать почтение. Снискав расположение хозяина удивительной способностью своей приспособиться к любому, Чичиков, пожив у него немного, отправляется к генералу, которому плетет историю о вздорном дядюшке и, по обыкновению своему, выпрашивает мертвых. На хохочущем генерале поэма дает сбой, и мы обнаруживаем Чичикова направляющимся к полковнику Кошкареву. Против ожидания он попадает к Петру Петровичу Петуху, которого застает поначалу совершенно нагишом, увлеченного охотою на осетра. У Петуха, не имея чем разжиться, ибо имение заложено, он только страшно объедается, знакомится со скучающим помещиком Платоновым и, подбив его на совместное путешествие по Руси, отправляется к Константину Федоровичу Костанжогло, женатому на платоновской сестре. Тот рассказывает о способах хозяйствования, которыми он в десятки раз увеличил доход с имения, и Чичиков страшно воодушевляется.

Весьма стремительнск он навещает полковника Кошкарева, поделившего свою деревеньку на комитеты, экспедиции и департаменты и устроившего совершенное бумагопроизводство в заложенном, как выясняется, имении. Вернувшись, он слушает проклятья желчного Костанжогло фабрикам и мануфактурам, развращающим мужика, вздорному желанию мужика просвещать и соседу Хлобуеву, запустившему изрядное поместье и теперь спускающему его за бесценок. Испытав умиление и даже тягу к честному труду, выслушав рассказ об откупщике Муразове, безукоризненным путем нажившем сорок миллионов, Чичиков назавтра, в сопровождении Костанжогло и Платонова, едет к Хлобуеву, наблюдает беспорядки и беспутство его хозяйства в соседстве с гувернанткою для детей, по моде одетой женой и другими следами нелепого роскошества. Заняв денег у Костанжогло и Платонова, он дает задаток за имение, предполагая его купить, и едет в платоновское поместье, где знакомится с братом Василием, дельно управляющим хозяйством. Затем он вдруг является у соседа их Леницына, явно плута, снискивает его симпатию умением своим искусно пощекотать ребенка и получает мертвых душ.

После множества изъятий в рукописи Чичиков обнаруживается уже в городе на ярмарке, где покупает ткань столь милого ему брусничного цвета с искрой. Он сталкивается с Хлобуевым, которому, как видно, подгадил, то ли лишив, то ли почти лишив его наследства путем какого-то подлога. Упустивший его Хлобуев уводится Муразовым, который убеждает Хлобуева в необходимости работать и определяет ему сбирать средства на церковь. Меж тем обнаруживаются доносы на Чичикова и по поводу подлога, и по поводу мертвых душ. Портной приносит новый фрак. Вдруг является жандарм, влекущий нарядного Чичикова к генерал-губернатору, «гневному, как сам гнев». Здесь становятся явны все его злодеяния, и он, лобызающий генеральский сапог, ввергается в узилище. В темном чулане, рвущего волосы и фалды фрака, оплакивающего утрату шкатулки с бумагами, находит Чичикова Муразов, простыми добродетельными словами пробуждает в нем желание жить честно и отправляется смягчить генерал-губернатора. В то время чиновники, желающие напакостить мудрому своему начальству и получить мзду от Чичикова, доставляют ему шкатулку, похищают важную свидетельницу и пишут множество доносов с целью вовсе запутать дело. В самой губернии открываются беспорядки, сильно заботящие генерал-губернатора. Однако Муразов умеет нащупать чувствительные струны его души и подать ему верные советы, коими генерал-губернатор, отпустив Чичикова, собирается уж воспользоваться, как «рукопись обрывается».





© 2006 Школа №BY
окно сообщений
карта сайта